Внутренний талибан и новая нефть
В мире существует более 100 определений личности. Может быть и больше. То есть, по большому счету, личность катафатически неопределима.
А, значит, потенциально непредсказуема и в своей апофатической глубине - преступно свободна, с точки тех, кто хотел бы контролировать ее волю, желания, убеждения, мысли и поступки.
Люди - это "новая нефть". И контроль за "нефтедобычей" сулит богатство и власть таких масштабов, которые не снились ни феодалу, ни капиталисту минувших веков.
Чтобы их достичь, "новую нефть" нужно качать из апофатических темных глубин, где обитает человеческая свобода. А свобода, как говорил Вольтер, это не то, что вам дали, это — то, что у вас нельзя отнять.
Несмотря на все "поведенческие экономики" и "бигдаты", кто может точно понимать, что именно сейчас происходит внутри человека, в его непроницаемом апофатическом "божественном мраке"? Как контролировать "мыслящую нефть", если по примеру своего Творца она может сказать о себе лишь одно: "Я есмь"?
Раньше на помощь всегда приходили и приходят бэконовские идолы рода, идолы пещеры, идолы рынка и идолы театра.
Поклонение этим идолам выводит личность из ее естественной апофатической среды обитания в зону несвободы и прибивает гвоздями к ложным, искусственным идентичностям.
"Я есмь" получает продолжение там, где Бог и человеческая природа поставили точку: я есмь украинец, немец, поляк, либерал, коммунист, анархист, националист, министр, капиталист, пролетарий. Вообщем, упорствующий в своей обессмысливающей идентичности тупоконечник или остроконечник Свифта...
В одном околофилософском споре мой оппонент апофатический метод охарактеризовал как "философский талибан". Да, безусловно, это так и есть. Потому что твой апофатический "внутренний талиб" всегда противостоит бэконовским идолам - фанатично и бескомпромиссно: или он, или они. Но только в том случае, если твоя личная воля предпочтет несвободе внешних идентичностей внутреннюю, неопределимую и неидентифицируемую свободу - ту, которую, по Вольтеру, нельзя отнять.
Правда, есть одна тонкость: отнять эту свободу у человека нельзя, но сам человек осознанно или неосознанно может от нее отказаться.
Парадокс свободы воли заключается в том, что она запросто может восстать против самой себя. На физическом уровне этот отчаянный бунт может быть реализован как самоубийство. В свое время его подробно исследовал французский экзистенциализм.
Однако, к концу 20 века стало ясно, что бэконовские идолы - устаревший и весьма неэффективный способ контроля. Вот идет, например, советский человек на первомайской демонстрации, машет флажком Брежневу, а потом возвращается к себе "вовнутрь", в частную жизнь, на кухню в хрущевке и адекдоты похабные про вождя рассказывает.
Или какой-нибудь Шиндлер - сегодня фанат Гитлера и сотрудник абвера, а завтра спасает от смерти 1200 евреев.
Как понять, что на самом деле творится в апофатической глубине человека, идентифицирующего себя как китайский коммунист, украинский националист или американский демократ?
Оказалось, достаточно создать такие условия, чтобы он добровольно "доносил" сам на себя, выворачивал сам себя наизнанку. "Вывернутую перчатку" Павича в этом смысле можно считать главной метафорой 21 века.
Ханна Аренд провела четкую границу, за которой начинается тоталитарный режим: она пролегает между личной и публичной сферами. Сужение зоны частного, экспансия публичности в частную жизнь, в непроницаемую глубину личности - вот это есть самый настоящий тоталитаризм. Для этого ему больше не обязательно устраивать ГУЛАГи и Освенцимы, факельные шествия и "дело врачей".
Достаточно выворотить с помощью цифровизации, социальных сетей и нейробиологии внутренний мир человека наружу, контролировать его и - качать "новую нефть"!
Об этом хорошо сказано, например, у замечательного писателя Александр Иличевский :
"Столько всего прекрасного происходило - и трудного одновременно. Куда все делось? Уже тогда было понятно, что эпоха лишает людей будущего и перемарывает прошлое, что это все своего рода тяжелый гнёт, который только будет увеличиваться. Сейчас даже частная жизнь нормальная невозможна. Потому что все так случилось, что внутренний мир оказался снаружи и подвергается контролю. Такое Оруэллу вряд ли бы приснилось. В самом деле, ведь все, чем мы живем - оно вдруг оказалось снаружи, и настоящий человек - он где-то снова в подполье, снова в каком-то безумии строчит свои записки. И не надо мне говорить, что так было всегда. Нет, никогда такого не было. Но есть сейчас."